?

Log in

No account? Create an account

Вне времени и пространства

Ну, вот и я здесь завелась. Главным образом - исключительно для того, чтобы иметь возможность комментировать дневники интересных мне личностей, которых нет на дайри. Ибо живу я, вообще-то, там. А здесь, судя по всему, будет вершиться пиар имени меня - сиречь, выкладываться та творческая разность, которой я страдаю. Впрочем... Почему страдаю? Я ей наслаждаюсь)

Зовут меня Ирэн (как можно убедиться, зайдя в профиль), в околомузыкальной сетевой среде более известна как Аэлирэнн. Сама себя называю "аццкий Minstrel", ибо. За всеми прочими прозвищами, наименованиями и званиями - welcome to мой профиль, а то и дайрик. Мне там уютнее... Но на что только не пойдёшь ради возможности настрочить свой решительный вяк у кой-кого в комментах!)

Вот как-то так.

И грядёт Бельтайн...

Свеженькая, с пылу с жару, горячая, танцевальная, хмельная, немножко безумная - и очень Благая.
Мы прекрасны, я считаю!
На той неделе ждите запись.

Костры Бельтайна

Ночь пробужденья от зимнего сна…
Бьётся в ладонях священный огонь,
Память за песней несётся вдогонь,
В Лето врата открывает Весна.

Солнцем согрета,
В зелень одета,
В двери Благого Двора стучится она.

Ярко горят костры,
Льётся вино рекой
В сердце ночной поры,
Где всё равно, кто танцует с тобой.

Чашу хмельную осушит до дна
Ловкий и статный Майский Король,
А Королевы принявшая роль
В ночь на Бельтайн ему будет верна.

Тьмою ночною
Под сенью лесною
Таинства страсти дар воплотится сполна.

Ярко горят костры,
Льётся вино рекой
В сердце ночной поры,
Где всё равно, кто танцует с тобой.

Жадным желанием взгляды полны,
Кровь от вина приливает к щекам,
Впору дать волю горячим рукам
В призрачной пляске жемчужной луны.

Золото глаз – это грёза иль явь?
Жар поцелуев сознанье пьянит,
Искры любви, что танцуют в крови,
Жажду тепла в эту ночь утолят.

Жизнь воскресает,
Мир расцветает –
Снова под властью Благих воспрянет земля.

Ярко горят костры,
Льётся вино рекой
В сердце ночной поры,
Где всё равно, кто танцует с тобой.


(с) Аэлирэнн и Наэйр

Небесные странники

Алым золотом закат
Озаряет небосвод,
Тени над землёй царят,
Час наш настаёт.

Предвечерний мягкий свет
Красит крылья парусов,
И выходит наш корвет
На границу снов.

Следом за ним, паря,
Станут на якоря,
Грёзою быль творя,
Корабли небес.
Вечные странники,
Моря изгнанники…
Наша пристань сегодня – здесь.

В зыбких перьях облаков
Зажигаются огни,
Но муаровый покров
Наш покой хранит.

Кто покинул борт резной,
Кто остался в вышине –
Экипажам в час ночной
Здесь запретов нет.

Мягко поёт трава,
Слышно едва-едва,
Кружится голова
От любви земной.
Но покрывало-ночь
Ветер уносит прочь,
И рассвет нас зовёт с собой.

Не касаются земли
Горделивые суда…
Мы уходим, как пришли, –
Тихо, без следа.

Нас заметит только тот,
Кто без страха смотрит ввысь.
Ты увидел наш полёт,
А теперь – проснись…


13.03.12

А кто будет завтра в "Арктике" - тот услышит)

Откровения Менестреля

Сначала думала скопом записать всё накопившееся и выставить же скопом. Но, видимо, судьбец каждой новой выставленной песне служить стимулом к записи остальных) Поэтому - вот вам ночное. Текст копировать не буду, он уже где-то был.

***

Утро понедельника - это всегда жестоко. Раннее утро понедельника после ночного воскресного отрыва - это ад. И - да, десять часов - это рано! А кто будет спорить, получит ментального пинка под зад. И пусть скажет спасибо, если только пинка. И только под зад.
Но самое кошмарное - это когда ты можешь ещё спать да спать, но в уши врывается резкий, дающий по мозгам свист, и сразу наваливается всё остальное - режущий глаза солнечный свет, проникающий сквозь неплотно закрытые шторы, отвратительная сухость во рту, тяжёлая с похмелья голова, запах свежесваренного кофе... Ему-то тут откуда взяться? Впрочем, как бы то ни было, в данный момент это, скорее, мучитель обоняния, нежели дар богов.
А свист повторяется. И исходит он явно снаружи.
- Ванда-а-а!
Алая Ведьма со стоном поворачивается на живот и утыкается лицом в подушку. Господи... Что вчера отмечали-то? Какой-то клуб, коктейли, танцы на столах... А повод-то, повод? Впрочем, чёрт с ним. Куда важнее - что вчера пили? И что с чем мешали... и кто наливал... и какого хрена этот жизнерадостный идиот вопит под окнами в такую рань!
- Ванда-а-а!
И снова свист.
Точно. Это же он устроил вечеринку. И он наливал! И он же, кажется, дотащил её полубесчувственное тело до кровати в лучшем виде... Ванда поворачивает голову к окну и еле разлепляет пересохшие губы.
- Пьетро, я тебя убью...
- Боюсь, так он тебя не услышит, - раздаётся рядом спокойный голос, и рука, затянутая в кожаную перчатку, ставит на прикроватный столик белую фарфоровую чашку. Вот вам и запах кофе. - Доброе утро, дочь, ты вставать собираешься?
Алая Ведьма что-то глухо бурчит и натягивает на голову одеяло.
- Прости, я не расслышал? - ровно переспрашивает Магнето, уютно устраиваясь в соседнем кресле.
- Доброе... утро, папа. Что ты тут делаешь?
Она всё-таки садится на постели, зябко кутаясь в одеяло, - встрёпанная, заспанная, со следами ночного веселья на бледном лице. От очередного свиста, доносящегося снаружи, вздрагивает и подносит руку к виску.
"Пьетро... какого... Ты же тоже пил вчера..."
- Пришёл справиться о твоём здоровье, - невозмутимо отзывается Магнето. - Ртуть предупредил, что сегодня с утра ты вряд ли сможешь приготовить себе кофе. Я решил исправить это досадное упущение.
- Пьетро...
- Да выйди ты уже к нему, он ведь полчаса так разоряется, - легко улыбается мужчина, и покорная дочь сползает с кровати и кое-как добирается до окна. По полу, цепляясь за ворсинки ковра, ползёт край одеяла, которое она по-прежнему прижимает к груди.
Повинуясь мысленному приказу (с третьего раза) распахиваются в стороны тяжёлые шторы, впуская в комнату снопы яркого солнечного света. Ванда щурится, моргает и лишь через минуту различает внизу, во дворе, изящную подтянутую фигуру - неприличного бодрого, жизнерадостного и улыбающегося Пьетро. И в ту же секунду девушка чувствует, как на её лицо тоже наползает глупая, широкая и совершенно счастливая улыбка. Потому что этот паршивец, стервец и мерзавец, разбудивший её ни свет ни заря после суровой попойки, прижимает к груди охапку алых маков. Её любимые цветы.
- Ванда-а-а-а! С днём рожденья!
Алая Ведьма прижимает ладони к щекам, забывая о похмелье и об одеяле. Второе подхватывается буквально в последний момент, а подошедший сзади Магнето только хмыкает еле слышно:
- Вот она, братская любовь... С днём рождения, дочь. Впусти его, что ли.
А на прикроватном столике вьётся ароматный дымок уже не от одной, а всех трёх чашек кофе.
Белый снег светится серебром в ночи, зеленоватое лунное сияние струится с небес, чёрные древесные стволы не наводят тоску и ужас - но хранят, оберегают. Танцевать босыми ногами по прозрачно-слюдяной наледи, не чувствуя холода, но и не оставляя проталин, вообще никаких следов на девственно-чистом пушистом покрывале земли. В волосах - иней, одеждою - иней, ртуть, серебро, хрусталь да слюда - царство зимы, чуждое и страшное людям, страшное, как и всё непонятное, странное, нездешнее. Но то людям, а им сейчас в лес этот ходу нет. Замёрзнет человек несмышлёный здесь насмерть, не найдёт тепла живого, будет пытаться вызывать рыжий огонь из помертвелых ветвей, да всё без толку. И чудиться ему будут рожи страшные, глаза злобные, клыки острые, клинки ледяные... Красоту не увидит. Сердцем не услышит. Заледенеет - да и с концами душу богу своему отдаст.
Не сидеть тут надобно, на озябшие пальцы дуя, - но танцевать, танцевать под луною и звёздами, под зелёным сиянием глаз лешачьих - стоит, дивье дитя, мимохожий, светлоголовый, на минуту поглядеть остановился, а за погляд денег не берут, даже из звёздного серебра отлитых. А и любо смотреть - на руки тонкие, стан гибкий, пряди по ветру летящие да на глаза золотые. Теплом тело дышит, теплом сердце отзывается, а и не потравит красу снежную весенними потёками - не пора ещё, только месяц назад пронеслись по полям да лугам зимние вестники. Нет, иного полёта птица, иной природы тепло - такое, что зима рождает. Даже люди-человеки с кровью красною понимают крупицы его - когда в сугробе насмерть замерзают, тепло им приходит. А только ведь и замерзать не надо, чтобы чуять его.
Звенят тихохонько сосульки на гибких ветвях ивовых, потрескивают от мороза стволы сосновые, играючи хохочет ветер в кронах вязовых - дышит лес. Дремлет, надёжно укрытый белым покрывалом. Нет хода сюда пришлым да несведущим, что слепые глаза жаждой наживы занавесили. Гонит их отсюда волчий вой, да вороний грай, да совиный крик. А тем, кто сердцем к жизни истинной прикипел, - рад лес. Сами перед ними отступают кусты колючие, размыкаются ветви хлёсткие, ложится тропа под ноги, чтоб на поляну вывести. На ту поляну, где колыхается дымкой зелёное пламя - чистое, свежее, без дров горящее. Туда, где без страха шмыгнёт за пазуху мышь-полёвка, подойдёт рысь рыжая руку влажным носом понюхать, спустится на плечо ушастый филин да заскочит за воротник белка любопытная.
Заходи на огонёк, гость дорогой, странник случайный. Посмотри, как вьётся дивный узор ночного танца под волчьим солнцем.
Любо...

~***~

Ежегодный большой бал во дворце благородного семейства Жажда скоро начнётся. Уже полна гостей большая пышная зала, горят богатые люстры на тысячи свечей, от фуршетных столиков раздаются звяканье серебра, чистый звон хрустальных фужеров, негромкая болтовня и смех. Музыканты на балконе второго яруса уже давным-давно настроили свои инструменты и теперь ведут фоном ненавязчивую, мягкую мелодию, увертюру к грядущему балу. Осталось полчаса до полуночи.
Я иду по натёртому паркету, ища взглядом знакомые лица и приветливо улыбаясь тем, кто, завидев меня, склоняет головы в вежливом кивке. Кого мы ещё ждём, кто не почтил своим присутствием достойное сборище? Вот герцогиня Кровь, улыбается поверх веера, её тяжёлое бархатное платье сбрызнуто крохотными каплями рубинов, а вишнёвые глаза резко контрастируют с белоснежной косой, небрежно перекинутой через плечо. Одна из основателей рода - и прибыла чуть ли не раньше всех. Ни один приём не обходится без почтенной герцогини. Говорят, почуяв железный привкус на языке, отпрыски рода человеческого до сих пор попадают под её влияние и вспоминают себя зверьми, каковыми и были когда-то. Когда Кровь овладевает их мыслями и сердцами, на их глаза падает пелена - и они с трудом вспоминают, что творили под чарами дивной Древней, но, раз ощутив их, не в силах противиться их манящей силе.
Рядом с ней - князь Власть. Узкий камзол расшит серебром и сапфирами, холёные пальцы с обманчивым спокойствием поглаживают набалдашник трости из чёрного дерева, хвостик скромного седого парика перевязан лазурной лентой, и блестят из-под соболиных бровей пронзительные жёлтые глаза. Князь прекрасен, он выбирает себе в наперсники лишь самых упорных и стойких - и ведёт их железной рукой от рождения до смерти. Получить от него знак внимания - комплимент из комплиментов, и я с благодарностью посылаю ему воздушный поцелуй в ответ на долгий взгляд и улыбку.
Соблазнительная красавица-принцесса Похоть в обтягивающем чёрном уже держит в руке бокал с чем-то шипучим и хохочет, откидывая голову назад и сверкая жемчужными зубками. Свободной же рукой она обнимает за талию свою сестру, которую люди так часто и ошибочно принимают за Любовь. Но щедрая и милосердная ходит на приёмы в другой дворец и в другое время, и хоть и часто вижу я её, но - только там. А принцесса Маниа действительно одевается в струящееся золото, однако же, по праву занимает место в рядах нашего благородного семейства, ибо звучное её греческое имя означает "любовная зависимость" - одна из самых страшных отрав рода человеческого. Тонкие пальчики Похоти недвусмысленно поглаживают её бедро - похоже, что сёстры успеют уединиться где-нибудь в тёмном уголке ещё до официального начала приёма. Маниа влажно улыбается мне, прикусывая нижнюю губу, но я салютую ей бокалом и прохожу мимо. Возможно, позже...
А вон в том углу сгрудился молодняк - желторотики, их так много, что я не всех ещё знаю по именам. Расфуфыренные юнцы, стремящиеся выделиться, продемонстрировать свою индивидуальность, эпатировать общество своим видом и поведением. Многие из Древних относятся к ним с презрительным снисхождением - конечно же, ведь для того, чтобы отравлять и ставить себе на службу людей им необходимы подручные средства, материальные воплощения их имён. Кто у нас здесь? Скучающий декадент Никотин, весь в кружевах и жемчугах, с серьгой, вдетой в правое ухо, и одетый в замшу и кожу Алкоголь с забранными в хвост волосами - эти старше, держатся особняком, к ним даже герцоги и князья испытывают некоторое уважение - за выслугу лет, так сказать. А остальные? Бледный лощёный красавчик Героин с запавшими щеками и улыбкой, блуждающей по слишком ярким губам; затянутый в чёрное Кокаин - волосы присыпаны белой пудрой, чёрный лак на ногтях, глаза лихорадочно блестят... А, вот и шифоново-латексная Экстази, очаровательная кудрявая девица, уже кружащаяся в каком-то своём танце, звенящая браслетами на тонких запястьях. И ещё кто-то, и ещё... Они не обращают на меня внимания. Но это только пока.
Я иду мимо. От кучки "вещественных" поспешно отделяется их куратор Адреналин, лишь недавно - несколько сотен лет назад - благосклонно принятый в высокое общество и наделённый титулом виконта. Я улыбаюсь и протягиваю ему руку для поцелуя. Все знают, что виконт давно и безнадёжно влюблён в меня и моего брата - и всё никак не может определиться, как будто выбор между нами - это нечто обязательное.
Я позволяю Адреналину сопровождать меня ещё пару шагов, но потом оставляю во имя недолгой беседы с графиней Местью. Восхитительная графиня не терпит соперников, перехватывающих внимание в разговоре... кроме собственной кузины, графини Ревности. Тоже - та ещё парочка, обе черноволосые, зеленоглазые, кутающиеся в меха, серебро стекает с мочек ушей и запястий, а с точёных клыков сочится вежливый яд. Но меня они любят, и я всегда, на любом приёме, улучаю минутку или две, чтобы остановиться и поболтать с ними.
Неуловимым движением оказывается рядом рыжекудрая герцогиня Ложь в текучем серебристом платье - не успеваю я поднять на неё взгляд, как та целует меня в ушко, звонко хохочет и тут же пропадает, как будто её и не было. Секунду спустя - она уже рядом с братцами-близнецами, которых за глаза прозывают просто - бароны Толстый и Тощий. Не всем ведь по нраву сухие латинские термины, которыми их нарекают люди, - Булимия и Анорексия. И если Толстому барону проще именоваться Обжорством, то Тощему...
Солнечным лучиком порхает по залу синеокая княжна Вдохновение, отказываясь от предлагаемых напитков, - завтра её ждут на другом приёме, не годится затуманивать голову раньше времени. А вот дюк Перфекционизм пьёт, не отказываясь. Он вообще предпочитает делать всё как можно лучше.
Улыбки, приветствия, реверансы, знакомые лица и имена, узнаваемые наряды... Слишком много, чтобы перечислять до последнего.
Так что же, все собрались? Похоже на то. Счастливо избегнув цепких объятий маркизы Наживы, я прохожу к высокому, обитому бархатом креслу в дальнем конце зала и оглядываю благородное общество. Любой из нас горделиво вскинет голову, услышав о себе из уст смертных - яд, наркотик, отрава, смертельная привычка... Таковы мы и есть. Такова и я. И в чём-то - страшнее прочих. Потому и улыбается мне князь Власть, потому и приветлива герцогиня Кровь, потому и сохнет по мне несчастный виконт. Ибо я - везде. Даже те, кто твердит, что являет собой полную мне противоположность, в глубине души страстно мечтают обо мне. Я - прекрасна и желанна. Я дрожу янтарной дымкой где-то глубоко-глубоко, далеко-далеко в человеческом подсознании, ненавязчивая и притягательная, моя отрава капля за каплей проникает в кровь и мысли, и, раз попробовав на вкус мои губы, будешь желать их всю жизнь и всю вечность. Не признаваясь, отрицая, заковывая себя в броню и шипы, но всё же - желать. И с каждым поцелуем - всё больше и больше.
О нет, я никого не держу рядом с собой силой, подобно юнцам из "тяжёлого" угла. Ко мне возвращаются добровольно. Потому и пытаются держаться от меня подальше те, что в броне и шипах, - ибо боятся попасть под необоримую власть с первого же прикосновения моей тонкой руки к их обнажённой плоти и духу. И я не мешаю им заблуждаться, позволяю верить в собственную неуязвимость. А если кому-то всё же удаётся вырваться из моих объятий - я даже отпускаю. Потому что, даже якобы освободившись, мои жертвы несут в своём сердце сосущую тоску по мне. Тоску, что выпивает их, заставляет томиться и искать меня в первом встречном. Они всё равно вернутся ко мне. Ибо я - поистине страшный яд, и наркотик, и зависимость, лекарства от которой не придумали человеческие врачи и учёные. И, что самое смешное, - не собираются придумывать. Поэтому я позволяю себе такую роскошь обращения со смертными. Думаешь, что не хочешь меня? Иди, дитя... Ведь мне принадлежит весь мир. Или будет принадлежать. Рано или поздно, так или иначе. Пока есть жизнь - есть и я. И кто сказал, что я не буду властвовать над миром, стоя по правую руку Смерти, укутанная в бархатные крылья Тьмы?
- Госпожа моя королева Тепло...
Лёгкие шаги за левым плечом, аромат знакомых духов, тяжёлая волна волос задевает плечо, когда мой старший брат Жар почтительно склоняется над моей рукой, целуя ладонь, а затем придвигается ближе и шепчет на ухо:
- Полночь на пороге, сестра. Пора.
Я киваю в ответ, и блики от самоцветов в моей короне пускаются врассыпную по залу. Негромкий хлопок в ладони - и тишина, и на меня устремляются все взгляды. А я улыбаюсь и мягко развожу в сторону руки, и с губ моих слетают слова приветствия дорогим гостям...
И так начинается ежегодный большой бал во дворце благородного семейства Жажда.

***

В этой библиотеке не бывает толп посетителей, приходящих изо дня в день, чтобы приобщиться к вековой мудрости, вытесненной на печатных и рукописных страницах. За этим - в Университет. Здесь не держат штат библиотекарей в аккуратных пенсне в позолоченной оправе, точно и досконально знающих, где какая книга лежит, и снисходящих до просителей с советом, аки небожители со своих тронов. За этим - в городское публичное книгохранилище. А в этом оплоте знаний царят тишина и порядок, изредка прерываемые гулким эхом от шагов избранных гостей, и лишь магические огни служат ориентиром для поисков нужных сведений на бесчисленных книжных полках. А гости здесь всегда одни и те же - и раз за разом их то трое, то четверо. Но чаще - трое, как и в этот раз. Ведь разве кто-то посторонний может проникнуть в библиотеку Зимнего дворца, сердца Санкт-Петербурга?
Сегодня императрицу Елену интересуют географические карты. Она задумчиво хмурится, постукивая пальцами по расстеленному на столе листу бумаги с очертаниями центральной части Империи, и слушая канцлера Максимилиана Дрейка, попыхивающего между делом трубкой, из которой вьётся подозрительно зелёный дымок.
- ...таким образом мы сможем перекрыть им все пути подхода продовольствия и иной поддержки. Но это если Ваше Величество решит уморить их всех голодом.
Герцогиня Александра Исаева тоже смотрит на карту. Только перед глазами её встают не нарисованные города, леса и реки, а люди - сотни живых людей, мужчины, женщины, дети. Население мятежной губернии, чью судьбу решает сегодня императрица государства Российского.
- Слишком долго, - выносит вердикт Елена. - Мы не можем позволить себе терять столько времени. Скоро поднимут голову бароны, и на борьбу с ними нам понадобятся все наши силы.
Императрица на миг замолкает, но канцлер не кидается спрашивать "что прикажете?" - он знает, для чего нужна эта пауза. Обдумать. Взвесить. Просчитать. Поэтому он лишь вопросительно поднимает брови и ждёт её слова. Как ждёт и Александра - внешне спокойная, только чуть расширены её непроницаемые глаза.
Тонкие пальцы Елены на миг зависают над картой, затем она уверенно и беспощадно указывает на три неприметных точки. На три населённых пункта.
- Здесь, здесь и здесь. Вырезать до последнего человека, пусть поймут, что мы не шутим. Мне нужна их капитуляция, Максимилиан, полная и безоговорочная, чтобы в их куцых мозгах и мысли не возникало идти против рода Ноэрдвайк. Сроку - неделя. И прекратите, наконец, курить в библиотеке, тем более - вашу вонючую гадость сомнительного происхождения.
Голос императрицы не меняется ни на йоту, оставаясь спокойным и будничным от первого до последнего слова. Максимилиан широко ухмыляется.
- Какое же оно сомнительное, это происхождение? Самое что ни на есть явственное. Я вам хоть сейчас могу перечислить все до единого вещества, вошедшие в эту смесь.
И белеют напряжённые губы герцогини Александры, и её тихий шёпот кажется ей самой ударом грома средь ясного неба.
- И что же, состав наркотических смесей заботит вас больше жизней сотен невинных людей, которых вы отправляете на гибель? И во имя чего - устрашения?
Максимилиан сокрушённо вздыхает - ну, начался детский сад! - и переводит взгляд на Елену. Та внимательно смотрит на своего лейб-медика, склонив к плечу рыжеволосую голову.
- Дорогая, тебе не кажется, что мы это уже проходили? В тот день в поместье Ноэрдвайк, помнишь? Я - то, что я есть, как и моё оружие. Ты знала об этом, когда пошла за мной. И мои методы... они целесообразны. И эффективны. И это - всё, что меня волнует на данный момент. Или тебе объяснить, чем обернётся в данной ситуации твоё милосердие?
Александра, не дрогнув, встречает цепкий взгляд серебряных глаз.
- Объясни, сделай милость.
И Елена откидывается на спинку кресла, складывая вместе кончики пальцев.
- Что ж, изволь. Допустим, сейчас я щажу этих людей и подавляю бунт какими-то иными способами - честным боем, которого не существует в природе, взыванием к совести мятежников, которой не существует тем более, или бросанием на это осиное гнездо отряда целителей, чтобы они милосердно парализовали непокорных.
С губ канцлера срывается саркастический смешок, но императрица не позволяет себе улыбки, которая превратит её слова в прямое издевательство. И Александра слушает дальше.
- Умолчим о том, к каким ресурсам мне придётся для этого прибегнуть. Допустим, что у меня получилось. И что тогда? А ничего. В конечном итоге все мои силы будут растрачены впустую. Потому что мятеж будет продолжать тлеть под налётом внешней покорности, как гной в нарыве от занозы. А когда нарыв прорвётся - полыхать будут не эти три деревни, а вся губерния. Ты этого хочешь, Саша?
Герцогиня Исаева молчит. На этот вопрос ответа не требуется, он понятен и так.
- Три карательных отряда. Это - меньшее зло. Или я сейчас пролью ведро крови, или потом мне нальют её по границам губернии пару озёр. Поверь мне, дорогая, я и так выбрала наиболее оптимальный вариант из всех возможных.
- И наименее энергозатратный, - вставляет своё слово канцлер, и в глазах его явственно читается, как ему уже надоел этот "балаган с милосердием", когда нужно заниматься делом. Но Елена останавливает его одним взглядом и вновь поворачивается к подруге.
- Так что ты скажешь, Саша? Или тебе нужно убедиться в моей правоте не на словах? Я могу отменить свой приказ, он пока ещё даже не дошёл до ушей моего мужа...
- Не надо. - И в первый раз за всю беседу Александра опускает глаза. - Я поняла тебя. Но одного понять не могу. Почему такая тема обсуждается в присутствии Истинного целителя?
- Саша... - Императрица вздыхает и, поднявшись из кресла, подходит к своему лейб-медику. Наклонившись, накрывает ладонью руку девушки и поднимает её лицо за подбородок. - Не думай, что я не принимаю во внимание твои чувства. Я знаю... нет, я не знаю, каково целителю, да ещё и Истинному, слушать рассуждения о хладнокровном геноциде. Меня такой не растили с младых ноктей. Но я вижу твою реакцию и понимаю, что тебе нелегко. Вот только... ты сама захотела пойти за мной. Зная, что легко - не будет.
Александра не вырывается и не отстраняется, лишь смотрит - прямо в глаза, и Елена отвечает ей лёгкой улыбкой.
- Это не значит, что мне всё равно. Но ты не думала, дорогая, что такие разговоры при тебе - это не проявление пренебрежения к медицинскому инструменту, коим считает тебя мой муж, а знак чего-то другого... чего же?
- Доверия к человеку, - на выдохе произносит Александра. - Это - то, что ты хотела сказать, или то, что мне хочется услышать?
- А уж это ты сама решай. - Елена выпрямляется, отпуская подругу, и вновь садится в своё кресло. - Ну так что? Обсуждение неприятной темы продолжается. Ты уходишь - или остаёшься?
И герцогиня Александра Исаева внезапно улыбается. И, повернувшись к канцлеру, негромко замечает:
- Макс, вы разве не слышали Елену? Прекратите, пожалуйста, дымить в библиотеке. Пусть для вашего здоровья это и не вредно, а мне потом справляться с последствиями пассивного курения - хотя бы у меня.
Максимилиан с притворной горестью вздыхает и выбивает в пепельницу остатки своей гремучей смеси, добродушно ворча себе под нос:
- Вот же спелись две подруги...
- Ещё не спелись, а только начали, - иронически фыркает Елена. - А сейчас - продолжим. Что у нас дальше, Макс?
И следующий свиток, ложащийся поверх предыдущего, расстилается по столу в шесть рук.

***

- ...Но предупреждаю - я не король Артур, и я не буду столь же добр и милосерден, - разносится над зелёной лесной поляной чуть хриплый юношеский голос. - Если понадобится ответить на угрозу огнём и мечом - я это сделаю. И буду беспощаден.
И все, один за другим, склоняют головы перед принцем, и каждый из собравшихся понимает - это не пустое бахвальство и бравада. Так и будет.
Так и стало.
Железной рукой ухватил под уздцы коня власти молодой король Мордред. Никто бы не стал его сравнивать с покойным отцом, почившим вечным сном на волшебном Авалоне. Жестоко и немилосердно расправился он с мятежными англами, осмелившимися подняться против нового владыки Логрии в надежде урвать свою долю от богатств славного и гордого Камелота. Заручившись поддержкой вождя Сигьюэрда, чёрным коршуном налетел он на враждебные племена Саксонского берега - а после победы предложил - да что там, не предложил, а приказал союзнику перейти под его знамёна. И неизвестно, чем бы закончилось дело, если бы не мудрость Владычицы Озера, уговорившей вспыльчивого сакса не противиться и мирно подчиниться. Так же повезло и Леодегрансу, королю Камелиарда, коему хватило разумности прислушаться к предупреждениям чародейки. Но вот владыки Лотиана и Летней Страны...
Никому не давал роздыху Мордред Пендрагон, без капли жалости и сострадания расправляясь с непокорными и ропщущими и щадя лишь тех, кто подчинялся ему беспрекословно. Он спешил объединить Логрию, ибо прозревал, что в скором времени, воспользовавшись смутой на полуострове, нагрянут через пролив воины в шлемах с алыми гребнями, стремясь вернуть утерянные ранее владения. И полыхали зарева пожаров по британской земле, и лилась ручьями и реками горячая кровь, и не смолкал звон стали над полями сражений. И успел Мордред Пендрагон.
Когда ткнулись носами в северный песок горделивые римские галеры, их уже встречали объединённые войска Британского полуострова, и чёрный дракон с изумрудами глаз скалился на пришельцев с алого знамени, а бок о бок с рыцарями, изготовившимися принять незваных гостей на честную сталь, стояли преданные Мордреду чародеи, готовые пустить в ход всю свою силу и все знания, полученные от Морганы - и доведённые до совершенства Нимуэ, не щадившей своих тайн ради принятых на руки учеников.
И дрогнули ало-золотые легионы перед мощью логрских мечей и магии, и сразил Дракон Орла, и ликовал народ Логрии, предвкушая долгие годы мира, - но улыбалась со светлой печалью Владычица Озера, прозревая лишь краткую передышку перед новыми военными помыслами своего короля. Нет, Камелоту и Логрии он обещал мир и процветание - и сдержал слово. Но ничего не говорил о тех землях, что лежали за границами полуострова. Одной Логрии Мордреду было мало.
И бежали в страхе перед королём-колдуном германские племена, и один за другим складывали к его ногам оружие франкские замки, и обрушивались неведомые доселе в тех краях заклинания на земли басков, и римский император дрожал на своём троне, заслышав неумолимую поступь рока с зелёными волчьими глазами. Непобедимым казался безжалостный внук Утера - не брали его ни сталь, ни яд, ни враждебная магия, не снисходили на него кары небесные, призываемые объятыми ужасом священниками Белого бога. И порой бывало так, что плясал он с мечом в первых рядах своих воинов, грациозный хищный зверь, скалящийся при виде крови, а порой - стоял на холме близ поля битвы, воздев руки к небу, и небо отвечало ему порывами ветра, ударами молний и осколками льда, сметавшими врагов прочь с его пути.

Хрустит, сыпется из-под сапог чужая земля, пропитанная кровью и выжженная живым и магическим огнём, рассыпаясь облачками пыли. Садится за горизонт закатное солнце, окрашивая мир зловещим кармином, и ни единое дуновение ветра не колыхнёт рваные полосы брошенных знамён побеждённых. Мёртвая тишина стоит над полем брани, и лишь изредка слышно ленивое карканье воронов, с отяжелевшими животами взлетающих с трупов воинов, подаривших им столь богатый пир. Идёт меж павших людей и коней король Мордред, глядя на дело рук своих, и на лице его не дрогнет ни единый мускул. Вновь одержал он славную победу, и вновь скрылось озёрное чудовище под тёмной поверхностью внешне спокойной воды.
А рядом с горой изрубленных тел, из которой высится древко копья, застыла тонкой тростинкой хрупкая юная девушка в простом светлом платье. И в руках она держит букет алых цветов.
Неспешно подходит к ней король Мордред, и девушка оборачивается к нему со спокойной улыбкой.
- А, вот и ты. Долго же ты шёл сюда. А ведь наша встреча могла свершиться гораздо раньше.
- Я искал тебя всё это время, - качает головой бывший горрский принц. - Это ты не давала себя найти.
Ничуть не изменилась светлокосая с момента их первой встречи, всё так же насмешливы её глаза - и разве имеет смысл спрашивать, почему? Она склоняет голову к плечу, и лицо её полнит безмятежность.
- Что ж, теперь - нашёл. И что же хочешь сказать мне? Или ты так до сих пор и не знаешь?
Молчит гордый Мордред, не опуская глаз перед ясным взглядом, смотрит на ту, что всю жизнь следовала за ним неясной тенью и теперь, наконец, вышла вперёд и встала на пути. Наконец, размыкает он губы и произносит одну простую фразу:
- Не было поля Камланн.
- Не было, - согласно кивает девушка. - Там растут белые цветы той, что просила за тебя. Мне понравилось её сердце, и я уступила тебе этот шаг. Дала выиграть ход в партии, что всё равно приведёт к неизбежному. Потому что всё мне ведомо и всё угодно. И ты всё равно будешь мой.
Ничего не выражает лицо короля-колдуна Камелота. Лишь сощуриваются на миг зелёные глаза.
- Я не принадлежу никому.
В улыбку светлокосой вкрадывается толика грусти, но в голосе не слышно ни капли сожаления.
- Ни одной женщине мира не выкупить у меня свободу избранника. И ни одному мужчине.
Она протягивает ему свой букет, но он не поднимает рук, чтобы его принять, - и осыпаются алые головки цветов на выжженную траву и истерзанную землю. Он не смотрит вниз. Лишь усмехается волчьей усмешкой.
- И что же теперь? Заберёшь меня?
Девушка делает пару невесомых шагов его навстречу и тянет вперёд ладонь - но, не донеся до кожи, замирает. Сверкает на груди короля Мордреда серебряный дракон, которого не снимает он ни днём, ни ночью, ни на пиру, ни в сражении, ни на любовном ложе. Мягко вздыхает светлокосая и убирает руку.
- Нет... Зачем? Я-то не жалею о том, что отступила в сторону. И чёрный твой маг - тоже. А спроси себя - не жалеет ли об этом твоя серебряная чародейка, что так бережёт тебя? Хоть и смягчается твой взгляд при виде её - но ведь вместо поля Камланн ты подарил моим цветам полмира. И теперь ты уже не знаешь, когда встретишь меня в следующий - и последний раз...
Ничего не меняется при этих словах в лице короля Мордреда. А девушка отступает на шаг - и расцветает поле брани алыми россыпями ароматных маков, и расходятся они всё дальше и дальше, и вот уже тяжелеет голова от сладкого, коварного, ядовитого запаха, и темнеет взор...
...И просыпается король Мордред, в один миг открывая глаза, как будто и не спал вовсе, и садится на смятой постели своих покоев. Царит ночная тишина над Камелотом, утомившимся от пышного празднования победы над римскими захватчиками. Не было ещё ни похода за море, ни германцев, ни франков, ни басков... Нет вокруг ни поля брани, ни алых цветов, ни светлокосой девушки с насмешливыми глазами, вот только душно и жарко в опочивальне, как будто перед грозою. Давит виски, дышится с трудом, отголоски ярких видений не покидают разум - но обнимают короля за плечи тонкие женские руки, прижимается к разгорячённой спине стройное тело, и отходит прочь духота, отогнанная свежей прохладой. Касаются виска нежные губы, ложатся на грудь изящные пальцы, накрывая серебряный амулет, и звучит дуновением озёрного ветра тихий шёпот:
- Я не жалею, мой Медравт.
И не спрашивает ни о чём Мордред Пендрагон берегущую его Владычицу Озера, славную своим даром предвидения, лишь заключает её в объятья и приникает к губам.
...Спит король Мордред, и на эту ночь сны его более ничто не тревожит. Спит чародейка Нимуэ на груди своего жестокого возлюбленного. Спит Камелот, наследие Артура, и хотя бы на сей краткий миг покой его безмятежен.
А на другом берегу пролива, отделяющего королевство Логрии от большой земли, у подножия прибрежных скал, где так удобно становиться на якорь кораблям, упрямо пробиваются сквозь твёрдую почву алые маки.
Её цветы.

***

Ты знаешь, что такое звёзды?
Не такие, как Солнце, чьи глаза ослеплены собственным великолепием, чей жар испепелит любого смельчака, подошедшего слишком близко, чей свет щедро одарит теплом и лаской всех без разбору, как жаждущих, так и отвращающих лицо. Нет, не такие. Те - что скрываются в дальних глубинах Вселенной, те, что на сухом научном языке зовутся "огромными облаками раскалённого газа". На самом деле в этом определении нет ни грамма истины.
Звёзды - это сгустки холодного пламени.
Протяни руку. Не бойся. Чувствуешь?
Их невозможно испепелить, их невозможно заморозить. Они могут быть колючими и острыми, когда смотришь на них с земли, и мягкими и пушистыми, когда пытаешься взять их в ладонь. Или наоборот? А это как повезёт. Но их серебряный огонь очищает душу и тело, проливаясь с неба полотнищами северного сияния. Рождённые в стылом мраке космоса, обжигающие искры Бытия окутаны коконом собственной силы - не грозной, не яркой, не бросающейся в глаза. Глубинной.
Они терпеливы, они умеют ждать и наблюдать, узнавать и понимать, потому что смотрят - в глаза. Кто осмелится посмотреть на Солнце? А холодное пламя не слепит взгляд, и к нему чаще прочих обращаются лица людей.
Завистники называют их мёртвыми. Слепые - ненужными. Но кто бы ты ни был - звёзды примут тебя таким, какой ты есть. Вот только сами выбирают, для кого светить ярче, чем для всех прочих, не прося взамен того, что получить невозможно. Почему и зачем - не спрашивай, не надо, ответом тебе послужит молчание, ведь звёзды, как никто в мире, знают, что не всё можно объяснить словами. А холодное пламя не выжигает зрачки и не вторгается насильно в душу и разум, ибо видит его и чувствует только тот, кто запрокинет голову, чтобы взглянуть на него и принять в себя.
Подними лицо к небу - и ответом тебе станет чистая улыбка и тихий смех. Протяни руку к звёздному серебру - и в сердце своём и на коже своей ощутишь тепло и прохладу. Если только пожелаешь их принять. Если только это - то, что тебе нужно.
Звёзды не боятся пламени. Ибо сердце их - пламя.
Звёзды не боятся холода. Ибо он окружает их с рождения.
Звёзды не боятся тьмы. Ибо без них её нет, как и их без неё.
Это всё - жизнь. Страха нет, как нет смерти.

Всё зависит от того, чего хочешь ты сам.